Выступление Президента Фонда эффективной политики Павловского Глеба Олеговича на Конференции «Новые избирательные технологии 2004».
…Я, если честно, не планировал каких-то, так сказать, политических выступлений и хотел бы по поводу предыдущего высказать свое полное согласие практически со всем, что было сказано, чтобы добавить к этому еще и несколько банальностей. Я сразу привяжусь к выступлению Леонида Гозмана, не полемизируя, а просто для удобства отталкивания. Совершенно справедливо, что есть в политике стилистическая реакция, есть вообще даже иногда массовые действительно стилистические, а точнее эстетические культурные реакции на технологии действий правящего класса, но это не только что обозначившаяся тенденция, она достаточно постоянная. В каком-то смысле у нас стало популярным, например, уже стало банальностью пинать 90-е годы, но ведь это тоже скорее стилистика 90-х годов подорвала авторитет связанных с этими годами или ассоциирующихся с этими годами элит, то есть, как бы занизила их капитализацию в каком-то смысле. Те, кто казался сильным, вдруг оказались слабыми именно потому, что от их стиля устали. Эту технологию надо иметь в виду, и она сразу позволяет нам перейти к практической теме, раз стилистика так могущественна, значит, управление стилистикой является рыночно интересной задачей. Я бы хотел сказать, откуда, собственно возникла, как появилась профессия «политтехнологи» у нас, если вообще не вступать в дискуссию по тому вопросу – профессия ли это? Профессия «политтехнология» появилась, как вспомогательная и компенсирующая структурную недостаточность политического мышления правящего класса и прежде всего бизнеса, который выстраивал правящий класс, появилась, как технология, дополнительная технология возвращения правящих групп к признанию социальной реальности, учету этой реальности и как технология помощи им в управлении теми ресурсами, которые фактически были в их распоряжении. Проблема состояла именно в том, что бизнес 90-х годов оказался омерзительным политиком и еще худшим идеологом. Он не мог ни предложить какую-то, технологию прохождения через выборы в не кризисных обстоятельствах. И не мог предложить никакой идеологии, которая бы обеспечивала признания, я уже не говорю о доверии к тем проектам политическим или бизнеса, тогда было трудно понять, которые фактически проводились. И так появилась некая профессия, которая, собственно говоря, обеспечивала дополнительные сторонние услуги, которые, вообще-то говоря, должны быть зашиты в деятельность бизнесмена…
…Сегодня нет, ее нет, прежде всего, для тех, кто действует наивно, то есть готов быть, манипулировать и быть манипулируемым и получать естественно за это деньги как за услугу. Здесь вообще проблемы не существует, и существует большое количество на разных уровнях, отнюдь не только на пограничных зонах маркетологии и избирательных технологий и, собственно говоря, в собственно избирательных технологиях людей, которые просто наивно идут за тенденциями рынка, оказывают услуги, разумеется, помогая формулировать эти услуги. Поэтому в принципе у нас ведь избирательная система, она сама по себе в условиях монетизированного общества она является рынком, и она не может не быть рынком. Любое изменение модели выбора, пускай даже, сужающая возможность выбора для граждан, любое изменение модели выборов, конечно же, является рынком в свою очередь для тех, кто работает в избирательных технологиях. Это расширяет, а не сужает рынок для них. Просто это изменение модели выбора скажем. И новые рынки в принципе будут различаться своей рискованностью. Об этом здесь уже сегодня много говорилось. Значит, если говорить о федеральном рынке политтехнологий есть более привлекающий внимание рынок оппозиции Путину. Он просто более публично интересен именно по той причине, что, строго говоря, у оппозиции нет другого предмета.
У оппозиции, сегодня она нуждается в Путине, а в особенности в системе Путина, даже если системы нет. Нуждается как в предмете для собственной организации. Она не может ни собраться, ни организоваться, ни провести фандрайзинг, если она не предложит понятный предмет. Путин предлагает ей как бы этот предмет, и она нуждается в этом предмете. Отсюда возникает естественное условие опять-таки тренда монетизации, возникают естественные условия, ну почему этот рынок должен быть монопольным. Если на рынке оппозиции Путину присутствуют две-три крупных корпорации, которые создают при себе афелированные политические силы, то почему бы тогда не попробовать и действовать достаточно рискованно в пространстве, что показали последние годы, последний год в особенности. Тогда давайте построим рынок для оппозиции Путину, и с санкции каких-то фракций государственного аппарата. Отсюда появляются там такие проекты, как проекты "Родина" – это совершенно естественная коммерческая стратегия и опять-таки на ней, на «Родине», я думаю, свет клином не сошелся и должен сказать, что исходно она на ранней стадии, во всяком случае, самая, вообще-то говоря ответственная и рискованная и вообще концептуально интересная обычно в стадии, это был рисковый проект, это был отнюдь не проект Кремля.
Поэтому по мере набора силы любой проект или почти любой проект имеет шансы стать проектом Кремля в условиях, когда Кремль, если предположить, что Кремль заинтересован быть центральной переговорной инстанцией. В этом смысле рынок, оппозиция Путину, именем Путина, я думаю, тоже не закрыт, более того, насколько я понимаю, на нем продолжают работать, хотя Дмитрий Рогозин, что совершенно справедливо, борется за монопольное положение на этом рынке, а те, кто его обслуживают, имеют какую-то ренту, извлекают ренту из этого положения. Но есть рынки, которые только начинают осваиваться, рынки избирательных технологий, политтехнологий, например, рынок Москва. Рынок Москва – это очень интересный, богатый рынок. В виду того, что очевидна нарастающая, очевиден нарастающий износ политической и административной инфраструктуры, коррупционная инфраструктура чрезвычайно изношена, почти как и улица Петровка, то есть она проваливается то в одном, то в другом месте, то есть здесь в принципе возникает, на этот рынок уже пошел, так сказать, политтехнолог и ведет, тут очень интересная логика, он подтаскивает за собой политика. Здесь интересное явление, что у нас вот это действительная странность, не знаю, является ли она примером для современного мира или значит, довольно опасная странность, у нас, как правило, политтехнолог с какого-то времени является разведчиком для возможности политических коалиций, потом он подтаскивает, склеивает переговорным порядком интересы, вот эту новую политическую коалицию.
Именно такая, насколько я понимаю, возня сейчас идет вокруг Москвы. В ней участвуют люди чрезвычайно симпатичные во всех отношениях, особенно иногда внешне привлекательные, как Ирина Хакамада и другие люди, но я хочу сказать, что вот, пожалуйста, пример того, что один рынок Москва, собственно говоря, может поглотить по емкости, ну по меньшей мере до половины нынешнего от состава занятых на рынке политических избирательных технологий. Потом есть более такие рискованные рынки, как рынок будущего кризиса. К нему тоже готовятся, но здесь скорее люди находятся, рынок, поскольку существует гипотеза, она сегодня тоже высказывалась, что так или иначе, наша система идет, а может быть само формирование системы будет сопровождаться каким-то масштабным кризисом, то кризис означает изменение стратегий и планов всех действующих игроков, а значит потребность предложений новых стратегий, а значит, к этому нужно готовиться, то есть начинается пока скромное инвестирование разных групп в работу по проектам обслуживания будущего кризиса.
Естественно это переходит в работу на будущий кризис и на ускорение будущего кризиса, потому что есть действительно сам рынок оппозиции власти, скажем, условно говоря, он тоже ощутимым образом сегодня раздваивается, и даже на это происходит иногда на уровне одного и того же человека, то есть активисты с одной стороны сохраняют старую парадигму – мы оппозиция власти в рамках консенсуса по поводу, допустим, либерального или либерально-рыночного, рыночно-демократического мейнстрима, или мы оппозиция власти и используем, в том числе всех, и власть, и ее ошибки, и оппозицию, либеральную оппозицию власти для того, чтобы максимизировать деструктивный эффект. На самом деле сегодня, что довольно забавно, это создает действительно довольно забавные смеси, о которых говорил в частности Леонид Гозман. Они забавные в принципе опасные с точки зрения консерватора, если встать на точку зрения консерватора, то это конечно чрезвычайно опасно, когда в принципе возникает неразличение позиций политтехнолога, журналиста, лимоновца и правозащитника внутри одной и той же акции. В принципе я знаю ряд людей, которые действуют одновременно во всех этих ролях, свободно меняя их в течение дня, не будучи циничными людьми. Это тоже вдохновляется определенными ценностями. Это пока как бы высокорисковый и слабооплачиваемый рынок, это что совершенно понятно, но как только достигаются первые успехи, появляются и первые деньги.
Кто работал на Алтае, я там, кстати, не работал, тот знает, как это происходит. Я думаю, что даже если представить себе то крайне маловероятное обстоятельство, что если в нашей системе возникнет проект отмены выборов вообще, то такой сложный проект, безусловно, породит новый рынок для, как ни парадоксально, не только политических, но, собственно говоря, и избирательных технологий, потому что придется придумывать какие-то компенсирующие механизмы, они будут более или менее адекватны, будут плохо работать, их надо будет обслуживать и так далее. Но я хотел бы обратить внимание, поэтому, так сказать, вот здесь страхи, они от части симулируемые, если говорить о страхах рынка избирательных технологий, они более симулируемые, потому что рынок в развитии, но он сталкивается действительно с серьезным противником, который его действительно вытесняет, и этот противник не власть. Этот противник именно тот, по поводу которого и возникла когда-то в России, во всяком случае, сложилась система избирательных технологий, потому что она сложилась как система активизации не просто бизнеса, а в первую очередь медиа-бизнеса. Дело в том, что медиа-бизнес, а не власть вытесняют старые политтехнологи, как, собственно говоря, технологии управления медиа-ресурсами с одной стороны и договоренностями между владельцами медиа-ресурсов и владельцами административных ресурсов.
Сегодня, когда медиа-бизнес превратился в идеологическую машину, которая, как бы я бы сказал, реконструировала себя в качестве массового идеолога, действительно очень часто политтехнолог или избирательный технолог вынужден просто покупать у него услуги, он не может уже им управлять, он не может дать предложений по управлению. Точнее его предложения конкурируют с предложениями внутренними, внутренних систем обслуживания медиа-бизнеса. И в этом смысле надо, условно говоря, выход в смысле идеи надо искать на пути дистанцирования от позиции медиа-бизнеса. Надо помнить, что медиа-бизнес в конечном счете аполитически проваливается. Практически все в качестве, как действуя самостоятельно, пытаясь самостоятельно решить политическую проблему. Он, в сущности, является гигантской машиной поддерживания, поддерживающей машиной в условиях, когда рыночные обстоятельства и без того работают на стабилизацию и относительную консолидацию групп, общественных групп. Но сам по себе в условиях решений проблем медиа-бизнес полный ноль. И в этом смысле опять-таки надо готовить, просчитывая и предсказывая какие-то простые кризисы, вот такие, например, можно готовить простые решения. Вот самый пример, внутри которого мы находимся, это ситуация с заменой льгот выплатами.
Естественно это давнее плановое и ничуть не внезапное мероприятие, оно бог знает, когда запланировано на это именно время, бог знает, сколько готовилось, но поскольку оно опять-таки готовилось людьми, головы которых навсегда застряли в 90-х годах и в презумпции самодостаточности политической, то есть если мы знаем, как правильно, то мы и сможем это сделать. Это, собственно говоря, базовый идиотизм либерального мышления 90-х годов. К сожалению, он сказался и на том, на разработке реформы по льготам, именно поэтому дальше при запуске процесса соответственно инициаторы обратились к медиа-бизнесу, а медиа-бизнес в каком-то смысле развел руками. Он проводит сегодня, как мы видим, поддерживающую кампанию, которая не может даже, и не является даже и разъясняющей, строго говоря, не говоря о том, что она уже не создает никаких коалиций и не может создать, медиа-бизнес не может создать политические коалиции в поддержку того или иного решения. Поэтому здесь скорее мы испытываем что? Дефицит наличия рынка, наличия спроса и дефицит предложения со стороны политических технологий, поэтому опять-таки вряд ли приходится говорить о том, что кто-то кого-то вытесняет с рынка.
Названные здесь, по-моему, талантливый политический писатель и беллетрист Станислав Белковский совсем не является действительно новой, здесь правильно сказали, не является новой какой-то технологией, он выполняет функцию, в которой, кстати, и мне часто приходилось, а иногда и сейчас приходится выступать, эта функция сама по себе возникла как дефицит, я думаю, нормальной публичной политики, то есть формулирования, так сказать, договаривания, функция политического договаривания в неприятной, рискованной для политика зоне. Политики у нас обычно не договаривают и даже иногда не объясняют просто своих действий. Неизбежно должна была возникнуть функция, а за ней и роль людей, которые просто договаривают, то есть выговаривают матерную правду-матку, то есть как бы а в сущности иногда и матерятся, то есть функция шута, функция признанного такого легитимного шута, который выговаривает в рискованно пространстве политически значимые тезисы, которые и дальше могут использовать политики – это очень важно. Политик не может ввести этот тезис сам, он боится именно потому, что он воспринимает себя, как часть медиа-бизнеса, как часть медиа-машины, он не рискует не высказать свои собственные ценности, не высказать свои собственные мысли, кроме того, ему это не позволят спонсоры, с которыми он опять-таки связан чересчур тесно, и поэтому за него это делает некий, некая ролевая фигура, в которой и выступают некоторые люди.
В данном случае тот олигархический популизм, который развивает сейчас здесь Стас – это тоже такая одна из идеологий, которая реально продуцируется бизнесом, эти бизнесы могут быть перечислены и, как обычно, все без исключения идеологии, которые продуцировались бизнесом в 90-е годы, все без исключения являлись убийственными не только для государства, но и для самого бизнеса и для политической системы. Я вам напомню, что не кто-нибудь, а именно бизнес и связанные с ним идеологи породили идею хорошего Пиночета, в котором нуждается страна, силовика. Бизнес, а не кто-нибудь породил идею хозяйственника, крепкого хозяйственника, левоцентриста и тому подобное, которая привела нас тоже на грань в 99-м году. Олигархический или антиолигархический популизм, справедливо и то и другое, это тоже идеология бизнеса. Вот поэтому сегодня я бы сказал, что мы находимся перед проблемой смены заказчика и смены типа финансирования, смены типа, смены просто типа заказчика и значит агента на рынке избирательных и политических технологий.
Власть, действуя иногда с помощью политтехнолога, а иногда сама как политтехнолог, вторглась в зону массовых интересов и отчасти сперва консолидировала определенную среду, так сказать, стимулировала рост средних слоев, можно говорить, для простоты среднего класса, хотя это и не совсем правильно, а теперь вторглась в зону его интересов, как бы в интересах среднего класса, проводит реформы, которые затрагивают эти массовые интересы и конечно вызывает разного рода массовые проблемы неразрешимые, это совершенно ясно, внутри данной административной системы, внутри данной политической системы в еще большей степени, от чего эта политическая система просто отходит в сторону, становится системой не удел, но при этом кто-то проблемы должен эти решать, должны быть предложены проблемы, предложены решения для проблем массового потенциального заказчика новой политики на муниципальном, городском, региональном и федеральном уровнях. Отсюда вопрос в предложении. Это предложение сделано или нет? По-моему, очевидно, что это предложение не сделано. Фирма, которая считает, что, ее должны найти, она может не делать никакого предложения, а ее должны найти и ей объяснить, что ей надо сделать, а потом она включится и еще при этом предварительно желательно профинансировать, такая фирма умирает.
Поэтому вопрос в том, что должно быть сделано предложение новому заказчику, я бы сказал даже – новому спектру заказчиков. А для этого надо просто проанализировать реальную социальную общественную антологию в стране и составить, как говорится, перечень этих заказчиков, потенциальных хотя бы. Поэтому надо уходить или в нормальную маркетологию и там обольщать и с удовольствием обольщать людей, которые при обольщении тоже получают удовольствие, извлекать из этого прибыль или заниматься маркетингом на политическом рынке. Где этот маркетинг? Он есть? Его нет, это каждый из нас может сказать совершенно определенно, сегодня нет. Поэтому если русский пиар хочет удивить мир тем, что он окажет небывалый рост и новый прием новой технологии, новый ноу-хау, не проводя никакого маркетинга, а исключительно в качестве импульсивного самовыражения группы гениев, то на гениев спроса нет. Я закончил.